Назад к списку

Первый бал рассказа "Безмятежная гладь озер"

Итак, по традиции отправляю новый рассказ на первый бал. На этот раз это история о девушке и ее докторе. Рассказ будет открыт для чтения до 7 марта 2019 г. 15 ч по московскому времени. Рассказ волнуется и будет очень благодарен за обратную связь.

 В.В.С.

 Мой доктор, милый доктор. Вечный ребенок, мальчик лопоухий.Быстрые шаги твои в узком белом коридоре, красным перешнурованные кроссовки. Почти бегом. Мимо нас, пациентов на стульях, с комочками ваты в беспокойных пальцах. 

 И я пациентка. Я тоже щурюсь, спасая зрение от света. Ноги наши в бахилах, как лягушачьи лапки, ненужные ватки деть некуда. Встать, чтобы отыскать мусорку боязно-вдруг именно в этот момент и вызовут. Мы притихли, мы ждем тебя. 

Ты появляешься всегда неожиданно. Возникаешь за спинами медсестричек с теплыми руками, над вопрошающими глазами пациентов. Пританцовываешь на месте от нетерпения. Ты волшебен, милый доктор. Что же ты сделал с моими глазами?


 ***Твои электронные помощники стреляют слепящими лучами. Двигаюсь от прибора к прибору почти наощупь, шарю рукой позади себя в поисках стула. Лучи целятся точно в провалы моих медикаментозно расширенных зрачков, желают осветить меня изнутри. Ты всматриваешься вслед за лучами. 

Кабинетная тьма пестрит бликами. Вспышки-белые, черные, красные...Из мрака всплывают радужные круги, нити сосудов, кляксы, словно дефекты пленки в немом кинематографе.


 В темноте от тебя остался лишь голос, доктор. Ловлю его, боясь потеряться в лабиринте комнат и вздрагиваю каждый раз оттого, что ты оказываешься слишком близко. Так близко, что я чувствую запах твоей кожи. 

 Иногда твои теплые пальцы случайно касаются моего лица, дыхание учащается. Я женщина, я безошибочно распознаю внимание. Кровь разгоняется, чувствую позабытое было, горячее оживление внутри. Милый доктор, ты до сих пор хорош. 

Верю, что все было сделано во благо.

 -Чего вы хотите? 

-Ясности. 

 Запрос выполнен гениально. Ясности, как пчел в улье. Не пойму, что это было- издевательство или проявление детской непосредственности. Не знаю, через какое плечо смотреть, правое или левое. Признаю, доктор, ты достиг высот. Что же ты сделал с моими глазами?


 ***Без раздумий соглашаюсь на хирургическое вмешательство. Дальше- как по накатанной. Время оказывается свободным, деньги находятся. Анализы берутся без очереди, по смешному ценнику, результаты меня не подводят. Обстоятельства сходятся, словно лучи в красной жирной точке на твоих приборах, доктор. Желеподобная реальность упруго колышется под тяжестью моих желаний.

 Ты дал мне свой личный номер. Звоню, чтобы записаться на операцию. Голос твой вот-вот появится из влажной мглы телефонного чрева; волнуюсь, как девчонка.

 Голос, оказывается обыденным, взрослым, усталым, совсем не мальчишеским. Будто бы есть два разных доктора- в телефоне и в моей голове. 

Совсем забыла, что ты при регалиях, со звучным в научных кругах именем. Доктору не до глупостей.Отстраняюсь от трубки, опасаюсь ненароком к тебе прикоснуться. 

Обозначаю себя фамилией, диагнозом, прошлым визитом, еще, еще подробностями. Внезапно голос в телефоне взлетает, как радостная птица, перебивая мой :

 -Да,да… Я вас помню! 

Какое чудо! Ты меня помнишь.


 ***Ты решила лечь под нож, -меняется в лице моя подруга. Нет во мне смирения под соусом ледяного ужаса. Я многого боюсь: неопределенности, крыс, боли, нелюбви. Страх перед ножом если и был, то растаял в обаянии милого доктора. 


 ***На входе-выходе о пациентах заботится твой помощник-парень в больничной униформе с пятном татуировки на щеке. Про себя называю его коридорным; , пока он заполняет бумаги,сощуриваюсь, пытаюсь разглядеть рисунок размером с десятикопеечную монету.

 Второй прием проходит буднично, в обычном врачебном кабинете.Издали - топот кроссовок по линолеуму. Ты мчишься ко мне из недр темных декораций, взбадривая по пути старушек с ватками. 

 Выслушиваю про детали операции. Глаза у тебя красные от усталости, с прожилками лопнувших сосудов. Под глазами залегли тени, возможно, из твоего же полумрака. 

Мы с милым доктором стоим друг против друга. Он замеряет что-то обычной линейкой на моем лице. 

 Ты ниже меня. Покачиваешь головой из стороны в сторону, словно неваляшка, щуришь глаза попеременно, переминаешься с ногу на ногу. Мальчишка, как есть, мальчишка. 

Коридорный провожает меня до выхода. При солнечном свете вижу, что на щеке его - дракончик. Парень улыбается на прощание, дракон вскидывает крылья. «Наверное, Коридорный улыбается всем,»-думаю я и выхожу в осень. 


 ***Иду от тебя, ступаю по мокрым листьям. Воздух пахнет сезонными изменениями. Дождь моросит. Влага оседает на лице. Украдкой облизываю губы. Капли будоражат лужи. 

После осмотра перед глазами осталась мутная рябь. Точки, волосы, круги пляшут в пузырящейся под ногами воде…То ли иллюзия, то ли явь. 

Я разрастаюсь до размеров осени. Грядущие перемены -до вселенских. 

Все идет, как дОлжно, не только потому, что мне понравился доктор, и даже не из-за того, что мне непременно понадобилась ясность. Существует другая причина-дикая, сакральная. Чужая, как решение оперироваться. Осень знает, что будет. Спотыкаюсь и обнаруживаю себя возле метро. 


 ***Накануне операции меня тянет к зеркалу.Глаза всматриваются в глаза, беззащитные и распахнутые. Голубоватый белок в рваных ручейках сосудов обрамлен гибкими камышами ресниц. Под радужкой цвета морской волны с песчаными вкраплениями зияет провал зрачка. 

 Vultus est index animi. Безмятежная зеркальная гладь. Завтра с моего согласия ее вскроет рука хирурга, твоя рука, милый доктор.Странно, что перед операцией мне не страшно. Я даже не волнуюсь.

 Тело человеческое, средоточие наслаждения и страданий; мягкое, теплое, податливое, трепещет, цепляется за жизнь. Казалось бы, даже перед добровольной сдачей своих интимных границ человек должен испытывать страх. Это нормально-опасаться за суверенную территорию. Я же чувствую любопытство, возбуждение, что угодно, но не страх. А еще, - неотвратимость происходящего. Успокоительная волна несет меня в море, ласкает и анестезирует. 


 ***Камень основательно разместился в ладони. 

Озеро дремлет. Тихая рябь пробегает по поверхности.

 Умиротворение бесит меня до судорог в скулах. Руки чешутся подтянуть картинку мира под свое, детское мироощущение. 

Я стою на берегу, сама чуть выше ближайшего валуна и приноравливаюсь половчее метнуть камень в воду. Озеро, отомри! Пусть брызги весело рассыпятся во все стороны.

 -Не надо,-отец мягко берет меня за запястье и вынимает увесистый остроугольный булыжник из ладони. -Мы ведь не знаем, кто есть там, под водой. 

 Отец поднимает меня на руки, оберегая. 

Мне нет дела до глубины. По мне, что внутри, то и на поверхности. Версия отца становится откровением, детское воображение дорисовывает картинку кишмя кишащими под водой чудовищами. 

 Я не боюсь. Отец большой и сильный. В тот день я его послушалась, оставив все, как есть. Фотографию неба в воде, столбики камышей, похожие на шоколадное эскимо, нагромождения скал вдали.


 ***Так ли нужна была эта операция? 

 Легкий туман перед глазами я обнаружила ранним утром, когда мир обычно еще четок, добр и свеж, и можно многое в нем разглядеть. Окружающие предметы плавали в полупрозрачном белом облаке. Я зажмурила сначала левый, потом правый глаз и сравнила изображение. Туман был в левом. Правый видел четко. Возможно, дефект существовал и раньше, просто компенсировался другим глазом и не причинял мне неудобств. Днем пелена то ли рассеивалась, то ли сливалась с мутным информационным потоком. Сумеречный вечерний мир сам поглощал туман. 


 *** Ты не был первым моим офтальмологом.Авторитетные коллеги твои считали, что с дефектом вполне можно жить, советовали отслеживать динамику и не искать добра от добра. Говорили, что теоретически дефект можно устранить, но нарушать целостность глаза без особой нужды- неоправданный риск, ни один хирург в здравом уме на такое не пойдет. Разве что попытаться исправить дефект в глубокой, мифической пока для меня старости, одновременно с удалением катаракты, например, когда терять будет нечего. А пока, чтобы даже думать не смела.Медицинское светило, старичок в кабинете, увешанном буддисткой атрибутикой, сказал, что никакого тумана на самом деле нет, и что все -психосоматическое. Другой доктор уверенно поставил мудреный диагноз, добавив, что мое заболевание распространено, но затуманивание зрения вызывает крайне редко. Перед дверью, неофициально доктор философски заметил, что глаза мои стремятся увидеть мир максимально четко, поэтому акцентируются на нюансах.И, в самом деле, с этой ерундой вполне можно было жить. Однако, в мозгу свербило. Как назло, изо всех щелей карабкались на свет белый страшилки о потере зрения. Вроде тех, в которых человек не замечает, что давно, о, ужас, ослеп на один глаз, и обнаруживает это, случайно прикрыв другой.Мы попадаем только туда, где на самом деле уже находимся. «А проконсультируйтесь-ка у N»-советуют мне тебя, милый доктор, в случайном разговоре. Я пошла, чтобы выслушать очередное мнение, успокоиться и уйти. Ты взялся устранить дефект, мне захотелось поверить. Про изнанку ты ничего не сказал. 


 ***Кажется, операция длится уже несколько часов. Боли не чувствую. Вместо светильника над головой давно -яркое пятно холодного света, посреди которого пляшут тени. Искривленные проекции инструментов; разветвления сосудов напоминают деревья поздней осенью. Микроскопические пузыри сбились в созвездия и светятся.Когда я входила в операционную, тебя в ней не было. Ангел-медсестра закружила вокруг. Уложила, подправила, подключила приборы. Ты возник за мной позже. Сухо указываешь, куда надо смотреть. Могу лишь представлять, как ты возвышаешься над моим лицом.Не знаю, что милый доктор делает с моим глазом, нет желания заглядывать в физиологическую бездну. Мне достаточно туманных проекций, характерных царапин, дефектов пленки, поскольку их можно вольно интерпретировать или, вовсе, игнорировать. Движения твои округлы. Ты ввинчиваешься , прикладывая усилия то справа, то слева, Похоже, ты собираешься вывернуть мой глаз наизнанку вслед за развернутыми веками. От столь глубокого вмешательства сердце начинает дергается, как взбесившийся зверек , и я, чтобы успокоиться, принимаюсь пропускать сквозь субстанции своего тела музыку, тягучую, космическую, сравнимую с моментом. Аппаратура жужжит, фыркает, плюется. Познаю мир без зрения. Это прозвучит странно, но он, залитый сверху ослепительным светом, шире, просторнее мира видимого. Справа зачавкало. Рассматриваю источник звука в безмерном пространстве. В голове вспыхивает фрагмент за фрагментом, кусочки складываются в образ, уверена, более точный и живой, чем при свете зрения. Никогда так не смотрела. Разве что в зыбких сновидениях глубокой ночи.-Намучили мы вас, - говорит милый доктор, ловким движением накладывая на глаз повязку. Отдыхайте. Все теперь будет по- другому. И не трогайте глаза руками. 


***Ми-кро-хи-рур-ги-яяяяяяяяя… Абстрагируюсь от смысла, оставляю вокал. Звуки благодарно разворачиваются, потягиваясь на языке, стряхивают наледь стерильных смыслов, дребезжат варганом по нарастающей. Метель поет в мертвой степи. Старый ворон дерет луженую глотку. Мечется шаманский шепот. Доктор, пожалуйста, перестань прикидываться материалистом. Тебе не к лицу. Оставь узость мышления официальной трусливо-лицемерной медицине, по сути, автоматизированной линии для ремонту стандартного набора прохудившихся органов. Линия механически движется и не сходит с ума, подняв скальпель над бездной. Ладно бы под скальпелем -кожа, сама провоцирующая на грубость. Но молочная гладь…Я вздрагиваю. Не надо трогать глаза руками. 


 ***Повязка прилегает к переносице неплотно. Прикрываю здоровый глаз, подглядываю оперированным.Комната залита густым ярко-розовым светом. Очертания предметов, слава богу, четкие, однако картина мира радостна и жутковата одновременно. Белые стены стали алыми. Ладонь выглядит по-мясницки зловеще. Утреннее небо превратилось в предзакатное. Веселенькие облака.Особенно впечатляет вода. Тонкая струйка из крана словно разбавлена кровью. Розовая жидкость пузырится в аквариуме. Рыбы, затянутые красной пленкой, медленно раздвигают плавниками тягучую толщу алой воды. Весь день с опаской подглядываю. Завтра снимут повязку. Под диафрагмой, словно пробудившийся вампир, свистяще шепчет страх.К вечеру интенсивность розового снижается. Спать ложусь рано, чтобы опостылевший красный свет поскорее утонул в мраке и забытье.Мне снится розовое озеро и отец, который ведь предупреждал.Сажусь на корточки, отгибаю рукой покров воды и просыпалась.Я неплохо выспалась в ватной пустоте звуконепроницаемой палаты. 


 ***На рассвете сажусь и прямо в кровати снимаю повязку. Розовый туман испарился. Привычной утренней пелены перед глазами нет. Очертания предметов до рези четкие, словно выпирают из прозрачного воздуха, в котором видна каждая пылинка. На поверхности оказываются все дефекты плоскостей, царапины, сколы, щели, которых я раньше не замечала. Я способна подмечать каждое движение пространства, каждое колыхание воздуха.Витиеватые стрелки настенных часов не только движутся по кругу, но и шевелятся, словно щупальца. Углы мебели резко вписаны в воздух. Оконные стекла прозрачны и радужно переливаются под моим взоров в местах малейших неровностей.Операция прошла успешно.*** В комнату входят две медсестры. С одной я уже знакома. Она ассистировала милому доктору на операции, провожала меня в палату, заботливо устраивая, поправляла подушку, подтыкала одеяло. Уютная, плотно сбитая, с умиротворенным выражением пухлого лица, теплыми и осторожными руками, медсестра мне нравится. Как же ее зовут? Кажется, Полина. Точно, Полина.Полина наклоняется ко мне жарким телом с запахом детского мыла, пинцетом подхватывает ватный тампон из лотка и принимается обрабатывать мой глаз. В это мгновение вторая медсестра, заглядывающая до этого через плечо Полины, исчезает.Я вздрагиваю, Полина спрашивает, не больно ли мне и просит не шевелиться. Потом она задает вопросы про самочувствие, обильно закапывая лекарство в мой оперированный глаз. Отвечаю невпопад. Полина завершает манипуляции, медсестер становится двое.За разговорами я провожу эксперимент. Делая вид, что проверяю остроту зрения. закрываю попеременно глаза ладонью. Вторая медсестра стоит в сторонке и внимательно наблюдает. Губы ее, мясистые, на вид мокрые, обветренные, чуть кривятся в ухмылке. Лицо остренькое, с глубокими провалами, в которых притаились тени. Волосы коротко стрижены и окрашены в жгуче-черный. Смотреть на нее, угловатую, нескладную, претензионную, тревожно.В итоге выясняется следующее. Здоровым глазом я вижу одну Полину. Оперированным-только ее заострившуюся подругу. Двумя глазами я вижу обоих. А они ведь похожи. Глаза, нос. Как будто по моей Полине, прости господи, прошлись тесаком и наждачкой, сняв пухлый слой мягкой уютности, а потом размалевав девушку красно-черным. Сестры?Интуиция проблеском подсказывает: «Нет, не сестры.» В глазах у меня двоится. Передо мной -две Полины.В зрачках второй откровенно колышется порок. Ее зубы покусывают обветренную губу. Острые скулы подрагивают. Непотребство, да и только. С моей Полины сняли дневную оболочку; ночь нагло вылезла наружу. -Что с Вами, Полина?По ее лицу пробегает рябь, на секунду искажая милые черты.-Все хорошо. Маленькие семейные неприятности. Не обращайте внимания. Отдыхайте.Медсестры уходят, вторая, та, что на полшага позади первой, оборачивается и задерживает на мне колючий взгляд.Похоже, я вижу больше, чем нужно, милый доктор. 

 ***Деревца во дворе выглядят так, словно приняли на себя часть здешней боли. Для посетителей еще рано, идут процедуры. Ветер флегматично гоняет листву. На лавке сидят двое. Варвару Федоровну, в неизменном линялом халате поверх ночной сорочки и пестрой косынке, завязанной под подбородком, знаю даже я, пациентка без году неделя. Полуслепая незлобивая старушка, утратившая связь с реальностью, каждый день исчезает из палаты, вызывая панику персонала. Ищут ее все, и пациенты, и медсестры. Находится она внезапно, в обыденных местах, где точно не было ее пару минут назад. словно возвращается из внебольничного пространства. Вид при этом Варвара Федоровна имеет наисчастливейший, как и сейчас. Взгляд ее, расфокусированный, словно у новорожденного, свидетельствует о том, что старушка до сих пор еще находится там, в гостях.Рядом с ней ерзает на лавочке девочка лет пяти, до безобразия тощая и вертлявая, с крысиными косичками на прямой пробор, какие давно не носят и многочисленными «петухами» на голове. Девочка дрыгает костлявой ножкой, нервно хихикает и явно что-то замышляет, поглядывая за ограду.Смотрю туда и я. Там, на внебольничной территории, все идут парами, как юные пионеры на параде. Правда не плечом к плечу, а отставая на несколько сантиметров друг от друга. Варвара Федоровна с девочкой синхронно поднимают головы и смотрят прямо на меня. Обе мерзко улыбаются, старуха-пустым ртом, девочка-скаля острые зубки. Отшатываюсь от окна и начинаю понимать, что с парностями отныне у меня будут возникать сложные отношения.Прямо за оградой одиноко прогуливается Коридорный, руки в карманах белого халата. Дракончика отсюда не видно. 

 ***В палату входишь ты, бодр, как никогда, синяки под глазами пропали. Красный шнурок развязался и волочится по полу. Не обращая на него внимания, деловито осматриваешь меня. Интересуешься, нет ли новых симптомов, не двоится ли в глазах. Говорю, что двоится. Ты удовлетворенно киваешь, словно так и должно быть, сверкаешь красными белками, завязываешь шнурок и удаляешься.

 ***Когда твои легкие шаги стихли в коридоре, я медленно подошла к зеркалу.Февраль 2019


Планета Юлии Ким